Серебряный домонгольский нательный крест

  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • Серебряный домонгольский нательный крест
  • 14 000 руб.

 Редкий тип нательных крестов 11-13 века.

Серебряные кресты в то время отливались из арабских и татарских дирхемов, на Руси серебро не добывали. Изделия из белого привозного метала мог позволить себе не каждый...


Не существует сколько-нибудь полного свода типов домонгольских тельных крестов XI-XIII веков. Более того, не выработаны даже четкие принципы классификации материала. Между тем существует множество публикаций, посвящённых этой теме. Условно их можно разделить на две группы: издания коллекций и статьи, посвящённые археологическим находкам. Образцом дореволюционной публикации тельных крестов, включающей в себя и предметы домонгольского времени, может служить знаменитое двухтомное издание коллекции Б.И. и В.Н. Ханенко, увидевшее свет в Киеве. Ныне, после почти столетнего перерыва, вышел целый ряд каталогов частных коллекций с разделами, посвящёнными крестам XI-XIII века: можно упомянуть «Тысячелетие креста» А.К. Станюковича, «Каталог средневековой мелкой пластики» А.А. Чудновца, публикацию коллекции вологодского собирателя Сурова, описание образцов домонгольской металлопластики одесского музея нумизматики. При всём различии научного качества описания, эти издания объединяет одно – случайность подбора описываемого материала и отсутствие классификационного принципа. Если второе связано с научной неразработанностью темы, то первое свидетельствует лишь об отсутствии серьёзных, репрезентативных собраний, которые могут быть предоставлены их владельцем для публикации. Стоит упомянуть также и работу Нечитайло «Каталог древнерусских нательных крестов X-XIII вв.», в которой автор пытается, хотя и не вполне удачно, систематизировать все известные ему типы домонгольских нательных крестов и крестовидных привесок. Работа эта страдает очевидной неполнотой и крайней субъективностью автора, относящего почему-то к тельным крестам крестовидные накладки и даже пуговицы, и включившего в свой каталог некоторое количество подделок. Можно надеется, что приятным исключением станет подготавливающийся ныне к печати каталог собрания тельных крестов XI-XIII вв. С.Н. Кутасова — обширность собрания предоставляет авторам широкие возможности для построения типологии домонгольских нательных крестов.

Статьи, посвящённые археологическим находкам, и в то же время не являющимися сводами таких находок, по своей природе не могут сколько-нибудь полного представления о типах крестов. В то же время именно они создают почву для правильной датировки предметов и помогают избежать курьёзных ситуаций, когда предметы XV века, а иногда и XVII-XVIII веков, не всегда даже являющиеся тельными крестами, описываются в каталогах частных коллекций как домонгольские кресты (пример тому – известное вологодское издание).

И, тем не менее, несмотря на имеющиеся проблемы, мы можем хотя бы в общих чертах охарактеризовать всё обилие известных на данный момент домонгольских крестов, выделив несколько больших групп предметов.


К самой малочисленной группе относятся тельные кресты с изображениями. Если на энколпионах и тельных иконках XI-XIII веков спектр изображений достаточно обширен – мы находим изображения Иисуса, Богоматери, архангелов, святых, встречаются иногда многофигурные сцены – то на тельниках мы видим лишь изображение Распятия, иногда, с предстоящими. Пожалуй, единственным исключением является группа двусторонних крестов с изображением святых в медальонах. Существует также небольшая группа крестов — переливок с энколпионов. На данный момент опубликовано несколько десятков различных типов домонгольских крестов с изображением распятия.

Редкость «сюжетных» тельных крестов на Руси в домонгольское время является вопросом, требующим разъяснения. На территории Византии, от Причерноморья до Ближнего Востока, кресты с изображениями – чаще всего Распятия или Богоматери Оранты – встречаются не реже, чем кресты орнаментальные, на Руси же в этот период мы видим совершенно иное соотношение встречаемости. Тельные кресты с изображением Богоматери, насколько нам известно, на Руси встречаются достаточно редко.

Большинство домонгольских тельных крестов украшено орнаментами. К числу не орнаментальных, простейших с технической и художественной точки зрения могут быть отнесены лишь небольшие свинцовые кресты, датируемые началом XI века. Классификация орнаментальных крестов – задача непростая. Естественнее всего из основной массы выделяются типы со «скандинавским» и «византийским» орнаментом. На основе сличения с северным материалом можно выделить не более нескольких десятков «скандинавских типов», которые, однако, были достаточно широко распространены.

На многих крестах, происходящих с византийской территории, можно видеть орнамент, состоящий из вдавленных в поверхность окружностей.

Существуют различные объяснения этого узора, наиболее известные из которых сводятся к тому, что перед нами либо схематичное изображение пяти ран Христовых, которое затем превратилось в элемент декора, либо это обережная символика, защищающая своего носителя от «злого глаза». На русских крестах, за исключением, одной, но достаточно многочисленный группы, такой орнамент встречается редко, но в то же время, он почти всегда украшает поверхность очень популярных славянских амулетов, изображающих «рысь», а так же амулетов-топориков, и встречается на щитках большой группы колец, влияние на тип которых со стороны византийских предметов личного благочестия представляется весьма сомнительным. Так что «византийским» этот орнамент может именоваться весьма условно, хотя с формальной стороны параллели между группой древнерусских и византийских крестов кажутся очевидными.
Основная же масса орнаментальных украшений, едва ли не более 90 процентов, имеет исконно русское происхождение. Но прежде чем охарактеризовать их, необходимо обратить свой взгляд к самой форме крестов. Морфология древнерусских тельных крестов поражает своим разнообразием. Такой пестроты форм не знала Византия, не знала её, насколько мы можем судить, и средневековая Европа. Феномен этого многообразия требует исторического объяснения. Но прежде чем говорить об этом, необходимо хотя бы кратко описать наиболее характерные формы «ветвей» домонгольских тельных крестов. Естественнее всего было бы ожидать доминирование прямоконечной формы «ветвей», как это мы находим в Византии. Однако это не так – прямоконечная форма встречается относительно редко по сравнению с другими формами ветвей. Крестов «мальтийского типа», с «ветвями», расширяющимися к оконечности, которые были достаточно популярны в Византии, на Руси известно лишь несколько типов, и то достаточно редко встречаемых. Основную же массу составляют кресты, ветви которых завершаются «криновидным», то есть подобным цветку лилии окончанием. Было бы неверным утверждать, что такая форма «ветви» креста – чисто русская специфика. Эта форма встречается и в Византии, но в очень небольшом пропорциональном отношении к равноконечным крестам, и по преимуществу – на Балканах. (Рис.5)

Строго говоря, нельзя утверждать, что «криновидный» тип «ветвей» доминирует на тельных крестах XI-XIII веков в своём чистом виде. «Идеальный» криновидный тип охватывает, быть может, не более четверти от всех типов тельников этой эпохи. Однако принципиальное влияние «криновидной» формы на морфологию домонгольского креста-тельника мне представляется очевидным. Помимо «идеального» криновида мы находим следующие формы завершения «ветвей»: три точки, расположенные треугольником, треугольник, окружность с тремя точками с внешней стороны, бусина с тремя точками или одной, наконец, просто бусина или окружность. На первый взгляд округлое завершение «ветви» креста едва ли может быть сведено к криновидному, однако, если построить типологический ряд, с лёгкостью может быть видна морфологическая трансформация, превращающая криновид в окружие или в бусину.

Таким образом, выявляя доминирование криновидного типа «ветвей» креста, мы можем предположить, что и характер декора креста, который неотделим от его формы, будет определяться именно этой формой. Этим, по-видимому, и объясняется самобытность декора древнерусских тельных крестов.
Переходя к «технической» стороне описания интересующего нас материала, нельзя обойти молчанием два вопроса, волнующие любого заинтересованного человека, а именно: степень редкости предметов, к которым он обращает свой взгляд, и проблема подлинности этих предметов. Часто при общении с разного рода специалистами приходится слышать утверждение о том, что тот или иной домонгольский крест «уникален». Между тем опытный исследователь знает, что многочисленные кресты, помеченные в публикациях наивысшим знаком редкости, зачастую встречаются в десятках экземпляров. Дело здесь, конечно же, не в некомпетентности составителей подобных таблиц редкости, а в самой природе рассматриваемого нами изделия. За редким исключением, все тельные кресты изготавливались литьевым методом, что подразумевает наличие многих десятков, а иногда и сотен совершенно идентичных предметов. Мы знаем множество случаев повторной отливки, при которой качество изделия, конечно, может несколько ухудшатся, но сам тип, и даже его мелкие детали сохраняется. Насколько можно судить, кресты, по крайней мере, в домонгольское время, не переплавлялись, так что все экземпляры, попавшие в землю, ждут своего часа находки. Иными словами, действительно уникальный литой крест – явление почти невероятное. Практическая же редкость может объясняться просто: в отличие от Византии, где существовали большие центры массового литья, из которых кресты распространялись по всей территории империи, на Руси литьевые мастерские были рассредоточены по всей территории государства. Произведения этих локальных мастерских в большинстве своём не уходили за пределы своего изначально небольшого региона бытования, и в том случае, если место производства какого-либо необычного типа крестов ещё не найдено, он может рассматриваться как очень редкий, но едва лишь будет обнаружен центр производства, и поятся десятки одинаковых или схожих предметов. Иными словами, редкость медных крестов-тельников всегда относительно. Серебряные кресты объективно достаточно редки, но часто ввиду своей внешней не эффектности, малого размера и отсутствия интересного декора они не привлекают серьёзного внимания заинтересованных лиц. К сказанному можно добавить лишь, что наибольшую, хотя опять-таки относительную редкость могут представлять кресты необычной формы, имеющие необычное орнаментальное оформление, и тем более – мелкие разновидности.
Каким бы кратким не был этот набросок типологического описания крестов тельников домонгольской эпохи, он ставит перед вдумчивым читателем целый ряд вопросов, принципиальных для понимания не только данной узкой темы, но и истории христианизации Руси в целом. Не может не поражать факт иконографической и типологической обособленности древнерусских крестов-тельников от византийских образцов. Византийская традиция, сформировав русский тип креста-энколпиона, фактически не затронула формирование типов крестов-тельников. Ранее, когда единственным источником обретения предметов металлопластики являлись археологические раскопки, бытовало широко распространено мнение, что энколпионы носились лишь представителями элиты. Сейчас, благодаря массовым находкам энколпионов на селищах, стала ясна неправомерность этого утверждения. Речь идёт не о разделении типов крестов – тельников и энколпионов – по «сословному принципу», но лишь о выделении двух принципиально различных типов носимых крестов: одни тип полностью ориентирован на византийские образцы, на привозные экземпляры из «культурной метрополии» (это кресты-энколпионы), другой же тип – то есть небольшие кресты-тельники – практически полностью ориентирован на местную, славянскую культуру.

 Славянская культурная ориентация – это, прежде всего ориентация на язычество. Однако это ни в какой степени не означает противостояния язычества и христианства, скорее наоборот: крест как символ принадлежности к христианской общине, как предмет личного благочестия оказался наделённым народным сознанием амулетной семантикой. Крест-тельник получил совершенно иной смысл, чем тот, каким он обладал в Византии – наряду со славянскими лунницами, коньковыми привесками, амулетами- ложками, ключиками, топориками, он превратился в инструмент взаимодействия человека – своего хозяина – с силами внешнего мира. По-видимому, тельный крест имел охранительные функции – не случайно орнаментальное оформление домонгольских крестов, не имеющее соответствий среди византийского материала, находит множество параллелей в оформлении щитков перстней, имевших, бесспорно, охранительный смысл.

«Двоеверие» как один из основополагающих фактов русской культуры изучено ещё недостаточно хорошо, ввиду скудности источников, и здесь древнерусская металлопластика может являться одним из интереснейших и богатейших источников нового знания. Человек, обративший на неё свой взгляд, соприкасается с самой историей в её ещё нетронутом, ещё непознанном обличии, перед ним – предмет исследования, богатый и интересный, а что как не стремление к непознанному является той силой, что движет сердце и будит страсть увлеченного искателя истины...



Книжники XVII столетия разработали оригинальную концепцию «пяти крещений» Руси, из которых лишь пятое, совершенное при князе Владимире, внуке Ольги, сделало Русь православной страной. На долю Ольги выпало «четвертое крещение». («Первым» признавалась проповедь апостола Андрея в Киеве и Новгороде; «вторым» — миссия святых Кирилла и Мефодия, просветителей славян и изобретателей славянской азбуки; «третьим» — Фотиево крещение Руси и учреждение русской епархии при византийском императоре Василии I Македонянине.) «Четвертое крестися Русь в княжение великия княгини Ольги… — писал об этом автор так называемого Мазуринского летописца, — ибо возвратишася от крещения от Константинополя в Киев, многих в России крестила». Однако христианская вера и на этот раз «не укоренишася добре» в Русской земле «ради частых браней от князей поганых». Собственно, во времена Ольги речь шла о «бранях» лишь одного князя, остававшегося в «поганстве», то есть язычестве, — ее собственного сына Святослава: «…Ольга же сына своего Святослава обрати™ в Христову веру не возможе».

И это было действительно так. Ольге не удалось крестить ни всю Русь, ни хотя бы своего сына, хотя она пыталась сделать и то, и другое. Но если относительно Святослава ее усилия пропали втуне и сын ее остался убежденным язычником, то в отношении всей Руси ситуация была не столь однозначной. Даже те несколько лет, в течение которых княгиня-христианка пребывала во главе Русского государства, оказали громадное влияние на судьбы страны.

Попытка крещения Руси, предпринятая княгиней Ольгой, — событие исключительной важности. Несомненно, оно заслуживает самого обстоятельного разговора, чему и посвящена настоящая глава. Однако с сожалением приходится констатировать, что мы располагаем очень небольшим числом источников, проливающих свет на эту сторону деятельности святой княгини. Источники эти двоякого рода: во-первых, это известия русских Житий святой Ольги, а во-вторых, показания немецких хроник о ее посольстве к королю Отгону Великому и латинской миссии на Русь.

Начнем с первых.

Киевская летопись почти ничего не рассказывает о просветительской деятельности Ольги по ее возвращении из Царьграда. Все внимание летописца сосредоточено исключительно на ее взаимоотношениях с сыном, который, несмотря на уговоры матери, упорно не желал принимать христианскую веру. «Жила Ольга с сыном своим Святославом, и учила его мать креститься, — читаем в «Повести временных лет», — он же не думал того и в уши принимать; но если кто хотел креститься, то не возбранял тому, но только насмехался над ним (в оригинале: «ругахуся тому». — А.К.), ибо для неверующих вера христианская “юродство есть” (летописец цитирует слова апостола Павла из Первого послания Коринфянам: 1 Кор. 1: 18. — А.К.)». И ниже еще раз о том же: «Часто Ольга говорила ему: “Я, сын мой, познала Бога и радуюсь. Если и ты познаешь [Бога], то тоже возрадуешься!” Он же не внимал тому, отвечая: “Как же я смогу иную веру один принять? А дружина моя над тем смеяться начнет!”… И не послушался матери, соблюдая обычаи языческие… и к тому же еще и гневался на мать».

Так, по летописи, Ольга в первый раз не сумела переубедить собеседника, настоять на своем. И не случайно, наверное, это произошло в споре с сыном, которого она искренне любила. Так бывает: именно в общении с самым близким, самым любимым человеком женщина подчас теряет и рассудительность, и способность вовремя и в полную силу пустить в ход свои чары, умение добиваться желаемого. Ольга так и не прибегла к своим знаменитым «клюкам», словесным загадкам и парадоксам. Они годились для кого угодно — только не для того, кто по-настоящему был ей дорог. А может быть, возраст и в самом деле брал свое…

Что оставалось ей? Только молиться за сына и за весь род русский, что она и делала «по вся нощи и дни». «Воля Божья да будет, — такие пророческие слова вкладывает ей в уста летописец. — Если восхочет Бог помиловать род мой и землю Русскую, то вложит им в сердце обратиться к Богу, как и мне даровал Бог»{247}.

Летописец, как всегда, выразил самую суть происходящего. Усилия Ольги по распространению христианства на Руси столкнулись с явным сопротивлением Святослава и его дружины, а потому были обречены на неудачу. Однако христиане по-прежнему жили в Киеве и других русских градах, и число их, кажется, даже увеличивалось: как видим, и при Святославе находились такие, кто «хотяше креститися», и Святослав «не браняху», но только «ругахуся тому».

Процесс распространения христианства в «варварских» государствах Центральной и Восточной Европы происходил в общем-то по схожим сценариям{248}. Почти всегда решающая роль в обращении страны принадлежала правящему князю. Но Ольга, хотя и правила страной, была всего лишь княгиней — князем же считался ее сын, язычник. Даже приняв крещение лично, Ольга не могла повернуть общественное настроение, сделать христианство по-настоящему княжеской верой. Ее пример в полную силу действовал лишь на ее окружение, ее «домочадцев», причем в большей степени, наверное, на женщин, а не на мужчин. (Эта особенность распространения христианства на Руси в середине X века находит археологическое подтверждение: исследователи обратили внимание на то, что древнейшие нательные крестики в киевских и некоторых других захоронениях этого времени принадлежат по преимуществу знатным дамам — вполне возможно, представительницам ближайшего окружения княгини{249}.) Дружина же, то есть главная опора княжеской власти, чисто физически была отстранена от Ольги, находилась вне ее непосредственного влияния — и это в конечном счете свело на нет все ее усилия. Ее собственный сын так и не стал проводником ее политики. Между тем в конце 80-х годов X века, при внуке Ольги Владимире, киевляне и жители других русских городов будут принимать крещение прежде всего как княжескую веру, опираясь на личный пример князя. («Если бы не хорошо это было, не приняли бы сего князь и бояре», — такие слова вкладывает в уста им киевский летописец.) Роль и значение личного примера князя в деле христианского просвещения подданных хорошо понимала сама Ольга. И не случайно, когда ее сын отказывался креститься, ссылаясь на насмешки дружины, она выговаривала ему: «Если ты крестишься, то и все то же сделают». Однако и к этим словам Святослав оказался глух.

О взаимоотношениях матери и сына более подробно мы поговорим чуть ниже. Пока же зададимся вопросом: что все-таки удалось, а что не удалось сделать самой Ольге для просвещения своей страны? В церковной традиции она прославляется как равноапостольная, то есть приравненная своими подвигами к апостолам, проповедовавшим святую веру среди языческих народов. Само наименование подразумевает в первую очередь миссионерские усилия по распространению и утверждению христианства. Но какие конкретные шаги в этом направлении были сделаны ею?

Сведений на этот счет в летописи нет. Они появляются лишь в Житиях святой Ольги, причем по преимуществу в поздних редакциях. Сам по себе этот факт не может не вызывать настороженности у историков. Известно, что авторы житий почти всегда опирались в своей работе на некий готовый образец, канон, своего рода «лицевой подлинник», используя в этом качестве жития ранее потрудившихся подвижников и порой заимствуя оттуда целые эпизоды. Типологическим образцом для Ольги, как она представлена в Житии, стали, во-первых, святая и равноапостольная царица Елена, мать Великого Константина, а во-вторых, внук самой Ольги равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси. Прямые ссылки на обоих святых присутствуют и в Житиях Ольги разных редакций. Причем легко увидеть, что рассказ о просвещении Ольгой Русской земли набирает силу от одной редакции ее Жития к другой, наполняясь все новыми подробностями, но вместе с тем, как кажется, удаляясь от реалий ее времени.

В древнейшей из сохранившихся, так называемой южнославянской, редакции ее Проложного жития, как и в летописи, ничего не говорится о миссионерской, просветительской деятельности княгини. Сообщив о ее возвращении из Царьграда, автор добавляет лишь, что она принесла в свою землю от патриарха святой крест, который впоследствии был поставлен в алтаре киевского Софийского собора. Но вот в другой, также весьма древней, так называемой русской редакции Проложного жития в этот рассказ внесено существенное добавление: вернувшись на Русь, княгиня «обходящи всю Русскую землю… кумиры (то есть языческие изваяния, идолы. — А.К.) сокрушающи, яко истинная ученица Христова». Несколько по-другому, но в общем-то схоже, о сокрушении идолов и даже целых языческих святилищ — капищ и требищ — сказано в «Похвале Ольге», вошедшей в состав «Памяти и похвалы князю Владимиру» Иакова мниха: святая «требища бесовские сокрушила и начала жить о Христе Иисусе, возлюбивше Бога всем сердцем и всею душою, и пошла во след Господа Бога, всеми добрыми делами освятившись и милостынею украсившись…»{251}.

Личное благочестие княгини после принятия крещения не должно вызывать у нас сомнений. Но вот о сокрушении ею языческих идолов и капищ следует говорить с осторожностью. Очень похоже, что древний агиограф, не найдя в источниках сведений о конкретной миссионерской деятельности Ольги на Руси, реконструировал ее по образцу и подобию равноапостольных подвигов той же царицы Елены, сокрушавшей языческие жертвенники в Святой Земле, и князя Владимира, низвергшего кумиры в Киеве и других городах (а возможно, еще и святой Людмилы Чешской, также просвещавшей свою страну, — хотя ссылок на нее в Житиях Ольги нет). Так, приведенные выше слова об Ольге из ее «Похвалы» почти буквально извлечены из собственно «Памяти и похвалы князю Владимиру», где об Ольгином внуке так же говорится, что он «требища бесовьская потреби» и «скруши идолы» и «всим сердцем и всею душею Бога возлюби…»

Известно, что языческие святилища существовали в Киеве и других русских городах и при Владимире, а кое-где даже и позднее, уже после Крещения Руси, и русские князья далеко не всегда спешили расправиться с ними. Вне городов, в своеобразных языческих «резервациях», особенно в областях, населенных неславянскими, финно-угорскими племенами (а судя по данным некоторых житий, даже и в самих городах — например, в «Чудском конце» города Ростова), идолы сохранялись по крайней мере до XI века, а то и позднее. Князю под силу было ниспровергнуть их — но именно князю, в силу того, что княжеская власть в глазах его подданных, еще язычников, сама по себе обладала сверхъестественной, магической силой. Не случайно низвержение киевских и новгородских кумиров князем Владимиром в 80-е годы X века — как оно описано в летописи — было наполнено глубинным сакральным смыслом (уже не осознаваемым киевским летописцем, писавшим столетие спустя) и опиралось на тысячелетнюю, языческую же, традицию ритуального прощания с «обветшавшими» языческими божествами.

Ольга — повторюсь еще раз — была правительницей Руси, княгиней, но в силу своей женской природы не обладала в полной мере сакральной княжеской властью. Тем более едва ли она могла избрать открытые формы борьбы с языческим культом при почти полном преобладании язычников. Однако древний книжник был, несомненно, убежден в том, что ее княжение нанесло сокрушительный удар «кумирослужению», и для этого у него имелись все основания. Само воздвижение княгиней святого креста означало в его глазах торжество новой веры над обветшавшими и потерявшими свою силу кумирами, «обновление» всей Русской земли. Избрав святой крест «непобедимым оружием» своей духовной борьбы, княгиня уже этим «избавила род своих людей от оскорбления кумирского» — так представлял подвиг святой Ольги церковный историк уже новейшего времени, архимандрит Иннокентий (Просвирнин), писавший в 60-е годы прошлого века. «Именно в этом смысле следует понимать те сведения Житий Ольги и Похвалы ей Иакова мниха, в которых говорится, что она “требища бесовския сокруши”. Если эти “требища” и продолжали стоять на Русской земле до времени святого Владимира, то сила их была уже сокрушена святой равноапостольной княгиней Ольгой-Еленой»{254}.

Общая мысль о сокрушении княгиней языческих кумиров и «обновлении» через это Русской земли (или «обновлении креста» в Русской земле) получила дальнейшее развитие и конкретное выражение в сочинениях XVI столетия. В редакции Жития святой Ольги, составленной псковским книжником Василием-Варлаамом, читается значительно более подробный рассказ о просвещении ею Русской земли. Здесь речь идет уже не только о сокрушении капищ и требищ, но и об утверждении на их местах святых крестов и христианских храмов — опять же со ссылками на святую царицу Елену и прямыми цитатами из «Памяти и похвалы князю Владимиру»:

«Святая же великая княгиня Елена, возвратившись в землю свою Русскую к людям своим с радостию великою, просвещена благодатию Святого Духа, неся знамение честного креста, сиречь святого крещения. Затем же начала требища бесовские сокрушать и кумиры по многим местам и на их место начала кресты Христовы поставлять. Кресты же те Христовы творят знамения и чудеса многие и до сего дня молитвами святой великой княгини Елены. О преславное чудо! Где бесовские жилища были, там ныне Христос прославляется со Отцом и Святым Духом. Потом же стала ходить блаженная княгиня Ольга по градам и по местам и учить людей вере Христовой… Как святая благоверная великая царица Елена с сыном своим святым царем Константином многие земли привела во святое крещение и Крест Господень обрела во Иерусалиме… и многих неверных иудеев обратила ко Господу Богу, и сама та святая царица Елена ходила и поставляла церкви по святым местам, где Господь Бог наш походил своими ногами, так же и эта святая великая княгиня Ольга, подражая житию великой царицы Елены во всем, многие кумиры сокрушила, и на их месте церкви Христовые воздвиглись».

Несколько по-другому, с новыми подробностями, говорится о том же в редакции Жития в составе Степенной книги царского родословия. Ольга и здесь сранивается со святой царицей Еленой: «Так и сия блаженная Ольга, новая Елена, обходя грады и веси во всей Русской земле, всем людям благочестие проповедовала и учила их вере Христовой, как истинная ученица Христова, единоревнительница апостолам, дани и оброки легкие уставляя, и кумиры сокрушая, и на кумирских местах кресты Христовы поставляя. И от тех крестов многие знамения и чудеса совершаются и до сего дня».

Из крестов, поставленных святой Ольгой, известны два, причем лишь об одном из них книжник XVI века мог сказать, что чудеса и знамения творятся от него «и до сего дня», — это знаменитый псковский крест, о котором в Житии сказано еще раз чуть ниже. (Киевский крест святой Ольги к XVI веку оказался уже утерян.) Но, вероятно, имелись и другие кресты, которые народная память связывала с именем Ольги. Как мы помним, многочисленные «знамения» были оставляемы ею во всех землях, которые она проходила, — и в Древлянской земле, и в Новгороде, и в Пскове, и даже в Царьграде, где русским паломникам показывали принадлежавшее ей драгоценное богослужебное блюдо. Эти «знамения» — видимые свидетельства ее пребывания и неутомимой деятельности в разных областях ее государства — почитались на Руси еще в ту пору, когда княгиня была язычницей. Став христианкой, она не перестала разъезжать по градам и весям. Но теперь оставленные ею «знамения» принимали форму креста — главного символа ее новой веры, наиболее доступного пониманию ее подданных, как христиан, так и язычников.

Что же касается церквей, основанных Ольгой, то о них, к сожалению, ничего определенного сказать нельзя. Традиция ставить церкви на месте поверженных языческих капищ действительно существовала в древней Руси — она засвидетельствована летописью, но применительно ко временам Владимира, который повелел «рубить церкви и поставлять их по тем местам, где стояли кумиры». В Киеве еще до крещения Ольги существовала церковь Святого Ильи; следовательно, нет ничего невероятного в том, что княгиня уже по крещении могла построить и другие храмы для себя лично, а также для тех из своих людей, кто вместе с нею или вслед за ней принял святое крещение.

В доступных нам источниках имеются кое-какие сведения на этот счет, однако определить, какие именно церкви были действительно поставлены ею, а в каких случаях мы имеем дело с намеренным или неосознанным стремлением средневекового книжника удревнить историю того или иного храма или же с простой ошибкой, очень непросто. Так, к числу церквей, построенных Ольгой или при Ольге, относят первоначальный деревянный киевский собор Святой Софии — предшественник будущего Софийского собора Ярослава Мудрого, главного храма Киевской Руси а также некую Богородицкую церковь — то ли в Киеве, то ли где-то на севере Русского государства. Но и об их принадлежности ко времени Ольги можно говорить лишь сугубо гипотетически, поскольку показания источников на этот счет не кажутся надежными.

То же следует сказать и о самой знаменитой из всех церквей, по преданию, основанных Ольгой, — псковском Троицком соборе. Предание об основании Пскова и его главного храма получило очень широкую известность уже в XVI веке. Впервые оно было записано тем же Василием-Варлаамом. Это предание читается в принадлежащей ему Псковской редакции Жития святой Ольги и, с некоторыми дополнительными подробностями, в Степенной книге царского родословия{258}. По легенде, основанию города предшествовало чудесное видение, явленное Ольге на берегу реки Псковы, притока Великой: княгиня узрела три божественных луча, исходящих как бы из трех источников света, что явным образом символизировало Святую Троицу, которой и был посвящен главный, кафедральный храм Пскова.

«Также потом святая благоверная великая княгиня Елена благодатию Христовою пришла на место на конец (устье. — А.К.) Плесковы-реки и Великой и возлюбила [место то] вельми, — рассказывает Василий-Варлаам. — Был же на месте том лес велик, и дубравы многие прилежали к месту тому, и на месте том увидела (Ольга. — А, К.) луч Трисиятельного Божества. И тут помолилась святая Господу Богу и поставила крест на месте том; крест же тот стоит и до сего дня на том месте в память ее. Она же сказала своим боярам пророческим голосом так: “На месте сем будет церковь Святой и Неразделимой Троицы, и град будет велик и славен зело и всем изобилен будет”. И после этого вернулась в Киев святая блаженная великая княгиня Ольга, нареченная во святом крещении Елена, к сыну своему Святославу, и начала жить о Христе Иисусе. И возлюбила Бога от всей души своей, так же и Бог возлюбил ее». По прошествии времени княгиня «послала много злата на Плескову-реку, где видела луч Трисиятельного Божества, на сооружение божественной церкви Святой Троицы».

В Житии Ольги в составе Степенной книги чудесному видению посвящена отдельная глава — «О проречении бытия града Пскова…». Придя к реке Великой и остановившись у самого места впадения в нее Псковы, княгиня увидела «чудное и преславное видение»: «место оно пресветлыми лучами осияемо было, словно от трисиятельного света. Блаженная Ольга радовалась душою, удивляясь блистанию неизреченного света, воздавая благодать Богу, что столь радостное знамение явилось ей на уверение предбудущей благодати просвещения земли Русской. И, пророчествуя, сказала всему синклиту, бывшему с ней: “Да будет ведомо вам, что волею Божиею на сем месте будет церковь во имя Пресвятой Единосущной и Животворящей Нераздельной Троицы, Отца и Сына и Святого Духа. Также и град здесь будет велик, и славен, и изобилен”. И, сказав это, довольно помолилась на месте том и поставила крест, и крест этот стоит и доныне». А ниже, в другой главе Жития, «О начале церкви Псковской», сообщается о том, что княгиня послала «много злата на Плескову-реку на создание церкви Святой Живоначальной Троицы, где видела она явление света трисиятельного божественного луча. После же, — добавляет автор, — тут и град великий Псков поставлен был». В память об этом событии в Пскове был воздвигнут деревянный крест, который позднее почитался как поставленный самой Ольгой. Во время одного из псковских пожаров он сгорел, но в 1623 году был восстановлен. Надпись на этом восстановленном кресте также сообщает о чудесном видении, явленном княгине; однако она (надпись) полностью заимствована из Степенной книги, а потому не могла появиться ранее середины XVI столетия.

Впоследствии на берегу реки Великой, почти напротив Троицкого собора, на том самом месте, где, по преданию, княгиня предрекла будущее величие Пскова, была сооружена часовня в ее имя. В годы советской власти часовня была разрушена, однако ныне восстановлена заново.

Увы, но красивая легенда об основании Пскова не выдерживает исторической критики. Археологические исследования древнего Псковского кремля с несомненностью показывают, что во времена святой Ольги здесь было отнюдь не дикое, заросшее лесом место, а укрепленное поселение, город, возникший не позднее VIII—IX веков. Именно на том месте, которое указано в Житии, — на скалистом мысе близ впадения реки Псковы в Великую, — обнаружены остатки древних укреплен


Рекомендуемые товары


Схожие по цене